ЧЕШСКИЕ ПРОЕКТЫ УСТНОЙ ИСТОРИИ

Сегодня метод устной истории активно используется не только в школах и университетах, но и на общенациональном уровне в виде проектов.

Например, в Чешской Республике успешно реализовано проект «Память народа». Этот проект является составляющей европейского проекта «Общая европейская память». Цель этого проекта — зафиксировать и сделать доступной для исследователей датабазу индивидуальных воспоминаний очевидцев знаменательных исторических событий ХХ века.

Реализатором проекта является организация Post Bellum, Чешское общественное радио и  Исследовательский институт тоталитарных режимов. Уникальные воспоминания с 2008 года находятся на интернет-портале www.pametnaroda.cz . В архиве находятся воспоминания очевидцев Второй мировой войны, протинацистского партизанского движения, жертв Холокоста, жертв комунистического режима в ЧССР. Парлельно есть свидетельства и сторонников режима, например, агентов КГБ, НКВД, СТБ, партийной номенклатуры.

Еще один чешский общенациональний проект, в основе которого лежит метод устной истории, «Истории ХХ века» http://www.pribehy20stoleti.cz/info/pravidla . Это конкурс, в котором могут принять участие граждане Чехии и Словакии с тринадцати лет. Работы делятся на три возрастные категории. И главное задание запечатлеть свидетельство жизни людей в ХХ веке на территории Чехословакии, Протектората Чехии и Моравии, Чехословацкой социалистической республики, и т. д. до  коца прошлого века. Работы этого конкурса доступны на сайте проекта и в эфире Чешского общественного радио.

Предлагаем вашему вниманию свидетельство, которое заняло первое место в 2013 году в категории 13-15 лет.

http://www.pribehy20stoleti.cz/pribehy/2013461_pribeh-detstvi-me-babicky/#misto

Ну что же, милая бабушка, я тебя пригласила на интервью, поскольку меня очень интересует как в коммунистическом режиме жилось детям, и мне кажется, что наши с тобой истории немного похожи. Представся, пожалуйста, как тебя зовут, где ты родилась и где провела детство?
Меня зовут Рут Копецки. Я родилась в апреле в 1949 году в Оломоуце. Папу в марте 1951 года арестовали, а в феврале 1952 за измену родине и шпионаж приговорили к восемнадцати годам лишения свободы, конфискации всего имущества, штрафу двадцать тысяч крон и отнятию прав гражданина на десять лет. С мамой и на год младшим братом Томашем мы переехали к дедушке и бабушке в Ржитку. После возвращения папы из тюрьмы родился брат Мартин. В школу я ходила в Лишницэ, с шестого класса в Мнишек, а в гимназию в Прагу. В 1970 году я вышла замуж и вместе со своим мужем евангелистским священником мы переехали в Мост. Там родился Мартин, твой папа, и Эстерка. Рахелька родилась через восемь лет на Моравии. С 1979 года мы живем в Стржитежи над Бэчвоу. Свое детство, которое я прожила в Оломоуци и до трех лет я не очень хорошо помню. Помню только две очень короткие истории, хочешь их услышать?

Да.
Одна из них немножко жутковата, когда нас мама везла в коляске, в полной темноте, очень рано, сонных, заплаканых. Было холодно, ветер, мы боялись того что происходит, мы боялись этого ветра и холода. А вторая история она уже с яслей, а я уже помню, что мы с Томашкем были в разных группах и смотрели друг на друга через стеклянные двери или стояли возле какого-то стекла, очень сильно плакали и хотели друг к другу. Но те воспитательницы, которые за нами смотрели, нам этого не разрешили.

Это страшно. Могла бы ты нам рассказать что-то о своих родителях? 
Да.

И о своих братьях.
Когда я только родилась, то мои родители были еще очень молоды. Маме было 22 года, а папе 26 лет. Папа был тогда совладельцем фирмы, сегодня  о нем бы сказали предприниматель, а мама преподавала в школе. Я думаю, что несмотря на свой возраст они были очень успешны. У них была работа  и они ее любили, вокруг них было много друзей, они регулярно ходили на богослужения, принимали активное участие в деятельности собрания верующих Единства братского. Они туда ходили и в воскресенье после обеда. Мама мне расказывала как они пекли печенье, как заботились о старых сестрах и так далее. Я не знаю как это случилось, но папа очень дружил со священниками Чехословацкой церкви, возможно это было переходом с Гуситской церкви к Единству. Если мне не изменяет память, то бабушка была членкой Чехословацкой церкви гуситской.

Ну а в Оломоуце мы жили в красивой квартире, в красивой вилле с садом, и там родился мой младший брат Томаш, его назвали в честь первого чехословацкого президента Томаша Гарика Масарика.

В какой период ты росла? Какой была политическая ситуация?
Я этот период не помню. И не помню ту атмосферу, которая была. Я знаю точно, что у меня было все. Политическую ситуацию до и после 1948 года я начала воспринимать и рефлектировать уже в школьном возрасте, и когда мы в школе начали что-то изучать об этом периоде. Но наши учебники истории, гражданского воспитания, чешского языка и географии были очень благосклонны тому периоду, в который я ходила в школу. Это значит все пятидесятые годы. А разногласие в том, что говорили дома, и чему учили в школе, я воспринимала абсолютно естественно. Мой дедушка, он был такой очень открытый, я восхищалась им как он комментирует актуальные события, он говорил без обиняков, говорил абсолютно открыто о том что происходит, комментировал новости в радио, которые он слушал. Но бабушка его в большинстве случаев одергивала, она боялась, чтобы это еще больше не повредило семье. К сожалению было часто так, что мы дети не могли присутствовать когда взрослые разговаривали. Меня это очень огорчало и мне было жалко. Больше всего меня огорчало, когда мне надо было идти играть, когда к нам приезжал кто-то из бывших муклов (MUKL, muž určený k likvidaci — человек предназначенный для ликвидации, — ред.). Кроме того, что мне не разрешали слышать о чем разговаривали взрослые, так этот человек еще имел для нас какие-то послания от папы. Но одного из них, пана Гладика, этого я любила больше всех, о нем ты возможно уже слышала от бабушки. Он к нам ездил очень часто и старался хотя бы немножко заменить нам папу. Это был бывший мельник с Высочины. Он был слепой, поэтому ездил всегда с кем-то, чаще всего или со своей женой, или одной из своих дочерей. Он был вместе с папой какое-то время в камере, он знал о нем абсолютно все. А кода он приезжал, он всегда меня тщательно рассматривал, рассматривал руками, он прикасался ко мне, он гладил меня по голове, по плечах, исследовал выросла ли я, не худая ли я, как у меня вырасли волосы, спрашивал о моих подружках, какие у меня успехи в школе, хорошо ли ведет себя Томашек, слушаю ли я маму. А потом это все писал папе. Он иногда отцу писал, но поскольку на письма в тюрьму был жесткий порядок, то он подписывался «твой папа», потому что друзья ему писать не могли.

Но я вернусь еще к твоему вопросу, который касается политической ситуации. Я политической ситуацией действительно не очень интересовалась, как ребенок, я фиксировала какие-то важные события о которых говорили взрослые или в радио, например, что умер президент,  или что выбрали нового президента. Я знала, что при власти коммунисты, что единственно верное, но по словам дедушки, бабушки, мамы это не было таким уж верным. Например, я знала кое-что, что что-то происходит в Венгрии во второй половине 50-х лет. Но политическая ситуация проявлялась при свиданиях в тюрьме. Это проявлялось так, что между заключенным и посетителями всегда было проволочное стекло до потолка или низкая деревянная перегородка, или я могла папе рассказать стишок, или мы ему не могли дать даже яблоко или шоколад — это зависило именно от политической ситуации — ожесточалась ли она, или послаблялась. Но в остальном я ничего не понимала. Я не понимала ту разницу между частной и общественной жизнью. Мама нас очень оберегала, поэтому нам ничего не объясняла. Я часто об этом думала было ли это хорошо или нет. И из-за этого мы с нашими детьми старались это делать совсем по-другому. Охранять их — это да, но информировать их, объяснять им, учить, разговаривать с ними. Мы не запрещали им чтобы они присутствовали при разговорах с другими взрослыми, других священников, которые нас посещали, других друзей, которые были из Хартии 79 и так дальше. Наоборот мы не запрещали, а наоборот старались, чтобы дети были в образе, чтобы не были такими несведущими, какой была я, когда была ребенком.

Еще хочу рассказать о той среде, в которой я росла. Вопреки тому, что папа был в тюрьме, у меня было очень красивое детство. Вокруг меня было много людей, которые меня любили. Частью приговора с 1951 года было, что мама должна выехать из Оломоуце, ей тогда выделили какой-то полуразрушенный домик на окраине Бранного в Есениках, который был непригоден для жизни. И мама с двумя маленькими детьми вернулась в Ржитку. Дедушка и бабушка, наверное до 1958 года занимались сельским хозяйством, у них было где-то 10 гектаров поля, держали коров и свиней, выращивали зерновые, картофель, мак, клубнику… А потому что в 1958 они должны были отдать весь скот, все поля, и еще не могли быть пенсионерами из-за своего возраста, то уже старыми они были обязаны еще очень тяжело работать в колхозе, чтобы им было за что жить и чтобы у них была потом пенсия. Этот колхоз в Ржитке возник с имущества семьи Брандисов, которым тогда принадлежало Ржитецкое имение. Большая часть семьи Брандисов выехала еще до прихода к власти коммунистов за границу. А когда мы с мамой переехали в Ржитку, то в замке жили только три старые дамы, которые не были замужем. А одна из них, она была очень интересной, я уже не помню как ее имя, но ей говорили «Тике», выиграла в 1937 году на кобыле Норме Большую Пардубицкую ( кубок конных скачок в ЧР — ред.). Ну и в этом замке была администрация колхоза и мама там работала. Иногда она проведывала графинь и иногда брала меня с собой. Мне у них очень нравилось. Мне нравилась их старинная мебель, их прекрасный фарфор, а также их изыканные манеры, которые тогда уже редко встречались. И где-то в середине пятидесятих лет графиням пришлось съехать с замка, в какую-то домик под Лишницами, и там мы с мамой тоже их ходили навещать. И мама старалась им помагать. У них там еще было немного их старинной мебели, у них там было красиво обставленно, домик был в красивом месте, на горе, но без воды, без электричества — для старых женщин это были очень тяжелые условия. Но они не жаловались и стрались жить так же, как тогда, когда жили в замке. Эти дамы вызывали восхищение. Я также вспоминаю, что в Лишнице они ходили в костел, у них там были свои скамейки, и они регуляно ходили в костел каждое воскресенье, и сидели на своих скамьях, на своих местах возле алтаря. До 1948 года замку принадлежало и сельськое поместье, которое идеально подходило под колхоз, которой коммунисты сделали в начеле 50-х лет. Изначально часть этого поместья была «челядником», такое строение, сегодня бы его назвали общежитием для рабочих, это помещение было построено так, что по середине был большой коридор а из него были входы во все комнаты и на коридоре были туалеты. А об этом я рассказываю тебе потому, что в этом доме нашли свой новый дом несколько семей, которых преследовало СТБ ( StB – служба госбезобасности, чехословачкий аналог советского КГБ — ред.) и коммунисты,  которых туда переселили из различных уголков республики. Это были, например, семья Ушиловых, практикующие католики, кулаки со Словакии, семья Немцовых — практикующие евангелисты, кулаки с Витковиц под Ржипэм, семья Цермановых и другие,  вспоминаю еще Врабцовых. Мой папа всегда говорил, что в тюрьме он был в очень хорошем обществе, но мы тоже были в хорошем обществе, и дружбу с этими людьми я ценю до сих пор. Цэрмановы — это была очень известная и популярная в СМИ семья, после 1989 года, в начале 90-х. В Ржитку приехала только пани Цэрманова со своим младшим сыном Миланом. Эта семья была очень сильно постигнута коммунистами, их преследовали невероятным способом. Самого старшего сына коммунисты казнили в 1952 году, ему было тогда только 27 лет. Всего у них было четверо сыновей. Двоих других арестовали и мучили в тюрьме. А мужа пани Цэрмановой приговорили на 12 лет тюремного наказания. Он вернулся домой уже не в Чисту, а в Ржитку, к своей жене и младшему сыну в 1956 году. Это был очень хороший человек. Я вспоминаю о нем с большоей любовью и нежностью. У него к нам, деревенским разбойникам,  мне и Томашу, было огромное терпение, особенно с Томашком. Томашек был очень необуздан и непослушен. Я вспоминаю как мы несколько недель вырезали и склеивали «Вифлием» и как он умел Томашка держать в спокойствии. С Цэрмановыми мы регулярно встречались, ходили друг к другу в гости, и на Рождество они к нам приходили, а потом мы всесте шли в Лишницэ в костел на полуночное богослужение. Это был такой наш рождественский ритуал, который принадлежал нам ржитецким.

Ты росла с обеими родителями?
Да, росла. До двух лет, а потом с двенадцати лет. Но у меня родителей было больше, я от двух лет, фактически от трех, росла в доме моих дедушки и бабушки, где были мой дедушка, моя бабушка, моя прабабушка, была там Тонча — это отдельная длинная история. Я тебе только расскажу как она у нас появилась. Где-то в начале ХХ века, когда мой прадедушка был старостой, в деревню привезли сирот для усыновления. Была среди них и Тонча, тогда ей было около шести лет. Она была маленькой, неухоженой, без волос, ее голова были сплошные болячки, она не умела разговаривать, вела себя как маленький зверек, все время боялась, пряталась куда-то в угол или под стол, и понятно, что ее никто не хотел. И прадедушка ее взял, а моей бабушке было тогда восемнадцать лет и она начала заниматься Тончей, начала ее лечить, все ее  болячки и недуги, начала учить ее разговаривать, и работала с ней так интенсивно, что через два года Тонча уже могла пойти в школу. Она научилась писать и подписываться, научилась читать, только вела себя немного иначе, чем остальные дети. Она осталась в семье, помагала по хозяйству, помагала в поле, она не много говорила, но очень любила, если кто-то к нам пришел, а мы с Томашем были с ей очень непослушными. Так, это история Тончи. Возможно надо добавить, что у нас Тонча «передавалась в наследство» с поколения в поколение. А мы с Владей иногда говорили, что еще и мы «получим в наследство» Тончу, но она осталась у моей мамы и умерла в Ржитце, в спокойствии, что она дома. Видишь, Катя, и здесть проявляется огромная разница в той ситуации, которая была в обществе в начале ХХ века и во второй половие века. Потому что в первой половине прошлого века было логично, что сирот давали людям в семьи, чтобы они их разобрали, что нашлись такие семьи, которые занимались такими детьми, тогда как во второй половине прошлого века под властью коммунистов, было абсолютно логично, что сирот отдавали в детские дома и ими занималось государство. Они не знали кто их мама, кто их любит. Совсем другая ситуация, совсем другая. Детдомовская опека, так это называлось.

Сколько тебе было лет, когда закрыли твоего отца?
Это было в начало 1951 года. А мне тогда было два года, Томашику тогда еще не было и года, маме Богуньке было двадцать четыре года, а папе Франтишку — было двадцать восем лет.

Как именно его арестовали, за что и на какой срок?
Я это все не помню. Я знаю эту информацию уже через посредников — то что мне рассказывали мама и папа. Его держали какое-то время и в Оломоуце, где мы тогда еще жили, потому что мне мама рассказывала как она ходила к этой тюрьме с надеждой что она его хотя бы увидит. Держали его и в Праге, но я не знаю или в Панкраце, или в Рузыне. Я вспоминаю, что отец после 1989 ездил на эти места посмотреть. Его осудили за измену родине и шпионаж в сфальсифицированном процессе и получил восемнадцать лет. В тот период он был членом и одним из руководителей Национально-социалистической партии, помагал семьям своих друзей, которых уже преследовал тогдашний режим, или были изгнаны из страны. Я бы сказала, что он делал то, что ему велела его совесть. Я знаю, что до 1960 года его держали в тюрме в Мирове. Возможно тебе Катюша будет интересно какая у моего папы была огромная выгода — он ходил с костылями, потом это говорил наш Марэк, в свои 16 лет отец заболел туберкулезом костей, в первую очередь в косточке на левой ноге, и до конца жизни ходил с двумя «французскими» палками. У него были страшные боли, у него были берцовые язвы и ему было тяжело ходить. В Мирове, во время свиданий, его муклы приносили на носилках. А та выгода о которой я тебе говорила состояла в том, что из-за своего состояния здоровья его не послали в урановые шахты, куда отправили его друзей. И определенные выгоды у него были и в Мирове, потому что он не был в состоянии тяжело работать, и он или клеил пакеты, или чистил лук. А об этом он нам часто рассказывал как он этот лук прятал и приносил в камеру, чтобы этими витаминами поделиться со своими сокамерниками. И также я вспоминаю, как некоторые из его друзей, которые были в Яхимове в урановых шахтах, вернулись домой больные и в скором времени умерли, или умерли еще в тюрьме.

Как ты себя чувствовала, когда ты узнала, что твоего папу арестовали? Сказала тебе мама об этом прямо?
Она мне об этом прямо не сказала. Катя, это невероятно трудный вопрос. А я не знаю как тебе это объяснить. Я об этом узнала уже будучи большой девочкой, в первом классе от одноклассников. До этого времени мы ездили его навещать в больницу. Да, это было странным, но я не знала, что больница выглядит иначе, я никогда там не была. Тот ужас от свиданий в Мирове уже и без того был настолько большим, что я об этом вот так вообще не думала. Так было с моих двух лет и я ничего другого не знала, не узнала. Я была в смятении, поскольку я так до конца и не понимала, что место папы — дома, а не в Мирове. Я знала, что если кто-то сделает что-то плохое, то его место за решеткой. Но это не был случай моего отца. Моя мама папу очень любила. А в свои двенадцать из-за любви к нему, мы знали что он добрый человек, справедливый, который всегда все делает правильно. До сегодняшнего дня не устаю удивляться как хорошо и с каким почтением о нем говорили бабушка с дедушкой, мамины родители. Ведь они конечно ожидали, что маме с ним будет хорошо, они знали о его политической заангажированности, а ведь это был 1948 год когда они женились, но закончилось это совсем по-другому.

Вы ходили его проведывать?
Скорее ездили, поскольку это было далеко. Но это скорее была подготовка.  Разрешение на свидание приходили четыре раза в год, раз в квартал мама могла проведать папу, и всегда было на конкретного человека. Таким образом мама ехала всегда а с ней ехали или бабушка, или дедушка из Оломоуце, родители папы, а также или я, или Томашек. Это значит, что мама видела папу четыре раза в год, дедушка с бабушкой два раза в год, а мы с Томащем, его дети видели его два раза в год. Ну а у нас дома всегда с нетерпением ожидалось это разрешение. Мама с утра, еще перед тем, как идти на работу — бежала на почту, узнать нет ли там случайно уже разрешения, она боялась пропустить термин, потому что другой возможности бы уже не было. Ну а на само свидание — очень готовилась, готовила пакет, а в него старалась достать различные продукты и обертки. Мама хотела, чтобы папа получил от нее такие вещи, которых ему недоставало в тюрьме. Это значит — что-то вкусное, например, шоколад или витамины, это могли быть апельсины, или бананы,  но их было вообще невозможно достать, поэтому даже мы, дети, их не пробовали. И важна была упаковка. Если хотела передать смалец или мед, это было тяжелое, и чтобы не разбилось она старалась найти восченые банки, которые тогда были дефицитом, но я вспоминаю, что они были у нашего мясника, который ей помагал и давал их, чтобы она могла их использовать. Потому что тогда не было никаких пластиковых коробок, ни контейнеров, стаканов и так дальше. И всегда следила за тем, чтобы мы были одеты в что-то новое, чтобы папа видел, что у нас все хорошо, и что мы не страдаем. Ну а сама дорога была достаточно тяжелой.  Сначала мы ехали с Ржитки автобусом в Прагу, потом ехали трамваями по Праге на центральный вокзал, и только потом поездом в Оломоуц. А поезда тогда тянули еще паровозы. А это значит, что летали искры, и когда было тепло и были открыты окна, то все эти искры и копоть падали внутрь купэ и мы когда приехали в Оломоуц были грязные и в копоти од сажи. А на вокзале в  Оломоуце на нас уже ждали бабушка с дедушкой, родители папы. Мы к ним очень любили ездить. Они нас баловали и лелеяли, они ходили с нами в кондитерскую, в кино, покупали нам новую одежду, ходили на прогулки. Но сначала нас ждала дорога за папой. Мама была очень рада, что у дедушки и бабушки в  Оломоуце мы можем помыться и привести себя в порядок, и что к папе мы пойдем чистые. А потом на следующий день мы ехали в Могильницэ, а оттуда автобусом в Миров. Миров — это прекрасный красный замок в окружении прекрасной природы. А для меня это был ужас от надзирателей, длинного серого помещения для свиданий, ужас от встречи родителей, и ужас от отца. Во время свиданий это выглядело так, что всегда в одном деревянном боксе сидел между двумя заключенными надзиратель. А с другой стороны, за таким столом-перегородкой сидели семьи этих заключенных, этих муклов. Эта перегородка всегда была между нами, от стены к стене, так что мы не могли пройти со своей стороны к заключенным, а они не могли к нам. Мы были отделенные. Где-то посередине этого пульта была проволочная сетка  до самого потолка, иногда там было проволочное стекло, с проволкой внутри, а иногда там была только низкая деревянная доска. Но это вероятно зависило от той политической ситуации — ужесточалась она, или послабялась. То как мама с папой друг к другу прикасались, и целовались, вопреки всем этим преградам, — это для меня самое тяжелое воспоминание с детства.

Я знала папу с фотографий, это был очень красивый, элегантный и всегда опрятный человек. В тюрьме ему часто не разрешали побриться, однажды он пришел с недельной щетиной на лице, но голова была выбрита под ноль, на нем была старая военная униформа и выглядел он скорее как «бабинский», чем как мой папа. Если была благоприятная политическая ситуация и хороший надзиратель, то тогда папа меня даже мог взять на руки, а я его в этот момент панически боялась. Как видишь мои  воспоминания с детства, с Мирова, достаточно страшные и неприятные, но эти свидания имели и светлые стороны. Как например, передача. Мама всегда имела с собой передачу, очень скурпулезно подготовленную, полную различных вкусностей, с шоколадом, бананами, медом и так далее, всегда на случай, что она сможет это папе дать. Но всегда речь шла о случае, часто ей не разрешали, точнее в большинстве случаев не разрешали передать передачу. А я не могла дождаться когда я наконец смогу этот банан съесть.

Как это переживал твой младший брат? Нехватало ему в семье мужского начала? А тебе?
Ну, это интересный вопрос. Мы с Томашем недавно говорили как раз на эту тему. И оказывается, что он вот это наше общее детство, детство без папы, вспринимал совсем иначе чем я. Ему было лучше всего с дедушкой. Он ездил с ним на поле, занимался животными, вместе ходили в лес. А в первую очередь он где-то бегал с друзьями. Я вспоминаю, что он был достаточно непослушный, в школе директор часто жаловался маме и писал ему замечания. Вот здесь очень не хватало отца. Дома было так, что нас воспитывали, наказывали, поучали все взрослые — то есть мама, бабушка, дедушка, прабабушка. Мама сказала, что мы должны сразу после школы написать домашнее задание, бабушка нам сказала подмести двор, пока еще светло, дедушка дал другую работу, а мы переоделись и убежали на улицу к детям. А вечером за это мы оба получили, но я как девочка, все-таки была немного послушнее. Но папы мне очень недоставало. Я была очень впечатлительная, плакала и от его писем, которые он нам время от времени посылал. А я думаю, что оба дедушки и наш дядя Славэк это понимали и уделяли нам большое внимание, и очень старались нам заменить папу.

Были ли вы из-за того, что ваш папа был в тюрьме, очень финансово стесненны?
Ну это было так. Мама много работала, но часто меняла место работы, поскольку ее работодатель часто получит какое-то распоряжение, что он взял на работу жену заключенного, политического заключенного, и что ее надо уволить. Но ее работодатели часто не хотели ее увольнять, потому что она работала очень хорошо, была трудолюбивой, ответственной, но нередко все-таки увольняли. Папа из-за его состояния здоровья в тюрьме не зарабатывал, поэтому мы фактически жили только на зарплату мамы. Но из-за того, что мы жили у дедушки с бабушкой, у которых было поле и животные, то основные продукты: молоко, масло, овощи, картофель, то это все у нас было дома, а также много помагали бабушки и дедушки с обеих сторон. Но с другой стороны правда и то, что мама кроме своей работы, когда пришла домой, должна была идти в поле, в хлев, и мы, тогда еще достаточно маленькие дети должны были помагать.

Знали об этом в школе? Было это детям и учителям все равно или тебя выделяли из коллектива?
Знали. Мы жили в маленькой деревне. В школу мы ходили тоже в маленькую деревню, около киломметра от нас. Мама там выросла, все ее знали, поэтому все об этом знали. А у нас с Томашем был один учитель, который умел использовать ситуацию и напомнить, что в нашей семье не все в порядке. Но это было только одно исключение. Ни в коем случае нас не далали изгоями, мы все время находили новых друзей и я это воспринимала так, что люди в нашем окружении уважают наших родителей.

А что твои подружки? Были ли они тебе опорой в трудные минуты, когда тебе не хватало отца?
Катя, мы с подружками вообще об этом не разговаривали, мы просто играли. А я думаю, что об этом не говорили и у них дома, их родители. Поэтому я этого никогда не почувствовала.

Как на тебя повлияло то, что ты росла без папы?
Для меня это травма на всю жизнь. Я попробовала что-то с этим сделать, когда в 2008 году в день открытых дверей к 150-летию тюрьмы в Мирове. Тогда мы поехали с Владей туда посмотреть. Мне надо было видеть то помещение для свиданий, но там, к сожалению, нельзя было войти. Но не смотря на это мне помогло. По сути я тогда впервые в жизни видела Миров глазами взрослого и открыла для себя, что этот замок не такой уж большой, как мне казалось в детстве, а кроме этого и сам двор намного меньше, чем я его помню.

Когда папу выпустили? Как ты воспринимала его возвращение домой?
Вот это я очень хорошо помню — 10 мая 1960 года. Это было так, 9 мая был государственный праздник — годовщина освобождения. Рано утром к нам позвонил наш сосед и принес газету, а на первой странице этой газеты был огромный заголовок, что президент Новотны огласил амнистию политическим заключенным. Мы сразу начали страшно нервничать, мама побежала сразу приготовить папе пижаму и тапочки, она давно их заготовила на случай если бы он вернулся. Только в этот раз он опять не вернулся. И 9 мая он не пришел. Мы ждали и 10, но тоже не приехал. И мы пошли спать, и уже перед полночью, когда приехал последний автобус из Праги, кто-то постучал в окно. Я уже лежала и не дышала и только рано утром я уже не выдержала и показала, что не сплю. Мама пришла и сказала, что я могу идти к папе в постель, но это для меня было невозможным — для меня это был абсолютно чужой человек. А когда утром он меня провожал в школу, и я им очень гордилась. После возвращения папы наша жизнь сильно изменилась. В первую очередь стала быстрее. Умер дедушка в Оломоуце, мама забеременнела, папа несколько месяцев искал работу, не хватало денег. Нас жило восемь человек в трех комнатах и скоро должен был родиться Мартинек. Родители начали перестраивать и расширять домик, чтобы мы все помещались. Работали очень тяжело. Работа, стройка, поле, хозяйство, трое детей. Воскресенья были другими. Воскресенье принадлежало семье, друзьям, отдыху, часто богослужениям и рассказам. Я любила истории из тюрьмы. Людей, которых отец там встретил. Например, история католического священника Яна Заградничка, с которым папа сидел в камере. История о адвокате оломоуцкого архиепископства докторе Косатике, который стал моему отцу другом на всю жизнь. О католических священниках, которых в Мирове было около двухсот. По папиным словам в Мирове сидели только честные, справедливые, интелигентные и образованые люди. Но я знаю и об одном исключении. С Франтишкем Косатиком с отцом в камере было еще четыре заключенных. Это было сразу после вынесения приговора, еще в оломоуцкой тюрьме. Некоторые из этих людей сидели сроки за криминальные преступления. Один из них, высокий чин компартии Чехословакии был осужден за страшное убийство женщини в районе Есенников к смертной казни. Его звали Франта Крейчи, это был очень противоречивый человек, возможно даже психопат. Он вел себя так, что его боялись и надзиратели. Ночью он пугал моего отца  различными насильственными методами, например, душил его. А иногда плакал от растроганности, например на Рождество, когда отец вместе с Франтишкем Косатикем подготовили богослужение. Он знал что папа несколько раз безуспешно просил разрешение на Библию. Однажды он вернулся с суда и принес папе Библию, которую там украл. Папа не знал не ловушка ли это, поэтому он ее положил на стол среди общих вещей у всех на глазах. Со временем эта Библия стала неотъемлемой частью папиных личных вещей. Он привез ее домой, а сейчас ею опекается мама. Но историей о Франте Крейчим я еще не закончила. Когда отца арестовали то его часто допрашивали о трубочисте, о прачечной и о других странных вещах, коротых он не понимал. Один раз его оставили во дворе с видом на виселицу, на которой утром казнили Франту Крэйчиго. В чем было дело папа узнал в 1958 году от надзирателя, который тоже был частью этой истории. В то время Радио «Свобода» имела актуальную информацию какая ситуация в тюрьмах, как относятся к политическим заключенным, как ведут себя отдельные надзиратели и пускало эту информацию в эфир. Руководство тюрьмы и надзиратели интенсивно искали источник информации и каналы, по которым информация выходит. Это был шанс для Франты Крэйчиго, который в тот период хотел уменьшить себе срок и выдумал историю, что папа получает какую-то информацию из прачечной. Там работали его друзья и одна женщина, которая была осуждена в том же процессе. В прачечную ходил регулярно чистить печи и дымоходы трубочист, человек из вне. Прачечная безусловно была в контакте и с муклами. И так Крэйчи выдумал, что информация поступает в прачечную, а потом трубочистом из тюрьмы, а в прачечную ее посылает Копэцки. Папу начали допрашивать, всех остальных тоже, теория не подтвердилась и уже ничто не стояло на пути для казни Крэйчиго.

Как ты считаешь в чем разница если ребенок растет без отца, потому что он в тюрьме, и если ребенок растет без отца, потому что он умер?
Катя, это невероятно тяжелый вопрос. Ответ на него нам надо попробовать найти совместно или искать. Я была счастливым и удовлетворенным ребенком, пока не пришло время свидания или пришло письмо. А я уже тебе говорила как это выглядело и это длилось десять лет. Ты со своим отцом прожила пять лет неуверенности, надежды, сомнений, страха. И одно и второе закончилось. Мой папа вернулся из тюрьмы. Твой папа умер. Я за ним ездила в тюрьму. А твой приезжол к тебе домой из больницы. Я часто думаю о том как для тебя и для Фаноушка это было тяжело, когда папе было плохо, когда вы жили в страхе, что он умрет, при том что вы надеялись что именно он выздоровеет. Я знаю, что именно неуверенность самое страшное. Что после лет неуверенности, страха, когда Марек умер, наступило невероятное спокойствие. Что без папы можно дальше жить, даже если это плохо. Было очень плохо когда умер мой папа. Но когда умер Марек это было еще хуже. У меня умер ребенок.

Теперь я сделаю большой прыжок. В 1970 ты вышла замуж за дедушку, священника Владимира Копэцкего. Так сложилось, что и в девичестве ты была Копэцка, таким образом твоя фамилия не поменялась. Был твой муж от начала вашего супружества религиозен? А ты? Ты верила в Бога с детства?
Владя вырос в традиционной евангелистской семье. Его предки по маминой линии были евангелисты с Высочины с незапамятных времен. Мы познакомились, когда он изучал теологию. У меня никогда не было причин сомневаться в его вере. Я в отличии от него не росла в собрании верующих. В Ржитце не было ни костела, ни собрания верующих. Католический костел был в соседней Лишнице и туда мы иногда ходили. Евангелистский костел в Гвозднице, куда мы принадлежали, он достаточно далеко, и в первую очередь туда не ходил общественный транспорт. С оломоуцкой бабушкой я ходила в католический костел, а когда я росла к нам приезжал евангелистский священник из Модржан. И я вообще не знала к какой церкви я принадлежу. Немного все выровнялось, когда я начала ездить на евангелистские работы и курсы для молодежи.

У вас было  трое детей. Твой сын и мой папа Марек Копэцки в 2011 году умер. Могла бы ты сравнить те чувства, которые ты переживала когда потеряла своего отца, и когда потеряла своего сына.
У тебя сегодня для меня самые тяжелые вопросы. Я тебе сегодня рассказывала какие сложные отношения у меня были с отцом. Как сильно мне его не хватало и как мне было тяжело к нему приблизиться, нам удалось преодолеть между нами пропасть и отчуждение, мы нашли путь друг к другу. Я открыла для себя что это уникальный человек и в первую очередь мой отец, которого я люблю. Мне его не хватает. В том, что дети хоронят своих родителей, в этом есть определенная логика. Но выбирать гроб для своего ребенка — в этом нет логики. Со смертью Марка я пока не могу смириться.

Твой папа с детства страдал от туберкулеза костей, твой муж успешно вылечился от болезни Ходжкина, а твой сын умер от лейкемии. Не кажется ли тебе, что мужскую линию рода преследует какое-то проклятие?
Об этом я разговаривала с мамой, и могу тебя дополнить, что мой папа умер от рака, а дедушка всю жизнь страдал от туберкулеза легких. Но о  проклятии я не думаю.

Какие у тебя планы на будущее?
Еще в этом году мы поедем с Владей, твоей мамой и Эстеркой в Израиль и осуществим одну большую мечту. А потом я бы хотела еще немного работать и приносить пользу в Хосписе. А самое главное, я бы хотела подольше быть со своим мужем и целой семьей.

2017-07-03T16:08:23+00:00 23. 10. 2014|АКТУАЛЬНО, ПРИМЕРЫ ПРОЕКТОВ|